сегодня мы на кладбище ездили с братом и мамой.
Машина завелась. Не, правда, это радость. В ней поменяли свечку. И она теперь заводится и даже не чихает.
Поехали мы так, чтобы на обратном пути Варьку из школы забрать.
На кладбище было безлюдно, не удивительно впрочем, солнце било во все стороны, морозец. Наша могилка крайняя. За ней поле, где-то на горизонте дачи. Трава вся в инее. Таджикско-узбексие рабочие, замотанные так, что только глаза, копают, не знаю, что они там копают на поле в такое время года, там на поле уже не кладбище, и поют таджикско-узбекские песни.
В общем, тишина и покой. Ну собаки еще, большая стая бродячих, мимо бегает.
Загрузились в машину и поехали. А там, как это всегда бывает, если с Осташковского обратно в Мытищи поворачивать, развязка какая-то непонятная. Ну я, конечно же, в кои-то веки на встречку прямо на эстакаде и выехала. Когда сообразила, почти сразу, надо сказать, при виде встречной машины, сразу остановилась, чтобы задом сдать.
Тут мама и говорит:
- А за нами милиционеры.
Ну да, они случайно за нами ехали. Повезло ребятам.
Милиционеры из машины вышли, права у меня забрали, дорогу перегородили:
- Сдавайте, - говорят, - задом.
Потом мы в Челобитьево свернули, поговорить.
Мама моя говорит:
- Соглашайся на любые деньги, как ты без прав-то будешь?
Села к ним в машину.
- Ну что же вы? - ласково так, - нарушаете?
- Не знаю, - говорю, - запуталась, развязка невнятная.
- Нормальная развязка, - говорят, - может быть вам просто за рулем не надо ездить?
- Виновата, - говорю, - запуталась, правда, не со зла.
- Что делать будем? - и так выразительно молчат.
- Не знаю, - говорю, - только давайте побыстрее решим, что делать. Я нынче нервная, мы тут с кладбища ехали. Мне за ребенком в школу. Я виновата. Только если мы долго решать будем, я сейчас рыдать начну, не потому, что я нарушила, а вы права отбираете, а просто потому, что грустно и жизнь не удалась.
- Не, ну рыдать не надо, конечно, - сказал один из них.
- Так что, пешком будете ходить? - спросил второй, - ну или скажите что-нибудь, мы зажимать вас сильно не будем.
А я когда о грустном думаю, так у меня сразу поток из глаз. А тут момент подходящий о грустном подумать, с деньгами ведь жалко расставаться. Новый год на носу, подарки не куплены и все такое.
И вот вытираю я слезы из глаз, печально так вытираю, и говорю им:
- Ну я не знаю сколько, вы бы сами озвучили?
- Нет, ну вы сами-то думаете, сколько это будет?
- Откуда же я знаю, - говорю я им печально, и слезы вытираю, а слезы ручьем, а я еще забыла свои очки дурацкие, таксисткие снять - а-ля восьмидесятые годы - на которые, каждый, кто садится в мою машину, усаживается, и поэтому они так кривовато сидят, придают особый шарм. И я слезы вытираю, и очки вытираю.
- Не ну вы все-таки скажите, - тот который сзади, говорит.
- Ну ладно тебе, человек с кладбища, - говорит первый, - не дави.
- Ну у меня есть две тысячи, - говорю я им, - и мне еще надо ребенка в больницу отвезти, за прием заплатить, - я лезу в карман, выковыриваю одну тысячу, и я так, совсем не так, как нормальная женщина это делает, делаю, потому что деньги у меня в штанах сноубордистских, на которые сверху надет длинный пуховик, то есть нужно съехать вперед, подтянуть пальто и попытаться залезть в карман, в общем, уже смешно. И еще я точно помню, что у меня в кармане три тысячи лежит, потому что не знаю почему. А потом пытаюсь вторую вытащить, так чтобы третья осталась на месте. И чтобы вроде как, я не соврала, что у меня всего две тысячи в кармане и есть.
- Одной достаточно, - говорит мне тот, который подобрее, - вы уже поаккуратнее едьте.
Потом я сажусь к себе в машину.
- Ну, сколько? - спрашивает у меня мама.
- Тысяча, - говорю я.
- Ну это совсем ерунда, - говорит она, - как они так это?
- А я слезу пустила, - весело говорю я ей.
- Что правда? - заинтересованно спрашивает брат.
- Ну это легче легкого, - отвечаю.
А я так расстраиваюсь при этом, теряю квалификацию. В прошлый раз, когда я потерялась в каком-то сложном районе, и повернула перед носом у ментов через двойную сплошную, так они же меня потом еще утешали и объясняли, как мне выбраться, и даже не стали дожидаться, пока я найду документы, только и спросили:
- машина-то ваша?
С другой стороны будь я одна, будь у меня времени больше, может тоже бы еще и с собой завернули. Хотя мне почему-то всегда потом за весь этот цирк несколько неловко. Они ведь реально жалеть начинают, сама не знаю, почему я им еще не рассказала трагичную историю, что еще и мужчина бросил, дети - гады, не слушают, климакс на носу, и на Англию никак денег не заработаю. Только что по головке не погладили. Ну обычно они еще очень довольные собой остаются, потому как чувствуют, что хорошее дело сделали, пожалели тетеньку, денег взяли чуть-чуть. Практически, Робин Гуды. А могли, между прочим, права отобрать на четыре с половиной месяца. Вот бы я повеселилась на съемки на такси из Мытищ ездить. Пришлось бы сразу в Лондон отваливать.
Потом мы поехали за Варькой. С Варькой сдавать кровь. Варька рыдала и говорила:
- И почему это я так боюсь.
Но потом ей выдали грамоту, в которой было написано - за победу над горючими слезами. И она слегка утешилась.
Собственно, весь день.